«Во сне видела умершего в концлагере братика и сестру, не выпускавшую подол матери…» – из записей пережившей плен

Не только перед Днём Победы надо читать и перечитывать воспоминания людей того времени

Свойство человеческой памяти: отдаляет страшное – то, о чём не хочется вспоминать и легко возвращает минуты, связанные с чем-то таким, что прибавляло сил, давало надежду на будущее. На то самое будущее, которого могло не быть. И сейчас страшной правдой остаются воспоминания чудом в то время выживших, даже если их самих уже нет в живых…

Любой из тех, кому довелось пережить ужас фашистского плена, потом отчётливо понимал, что написанное на роду проклятье под названием война, сжигает, калечит души, но по какой-то непонятной причине, отбирает жизни не у всех.

Довоенное детство и плен

Валя, Валентина Алексеевна Голованова родилась 8 июля 1936 года в городе Кировске Ленинградской области.

«Как у многих детей моего поколения, семья была, как семья: обычная, ничего особенного. Фамилия, правда, бравая. Отец – Порутчиков Алексей Иванович – работал машинистом паровоза, а мама, Ксенья Андреевна – уборщицей в магазине. Они оба из одной деревни Ногиши Тульской области. Отец с семи лет сирота при дедушке. Женились, когда отцу было всего-то семнадцать лет. Мама была на три года старше, 1906 года рождения – работящая, умела хлеб печь, шить, стирать. Как она сама говорила, жизни хорошей не было: нищета да строгость… Кто же знал, что придёт одно на всех самое страшное горе – война», – из её воспоминаний.

Сестра была тремя годами старше Валентины, и вот что ещё запомнилось:

«Она не отпускала подол матери, а родившийся перед самой войной брат Славик – даже не знаю, был ли он крещенный – почти сразу умер в лагере, который был где-то на границе Польши и Германии. Сестренка тогда выжила…»

Куклы и бомбоубежище

А война для неё начиналась так:

«Осень сорок первого: пришли мужчины в черном – эсэсовцы, и мы стали собираться, – говорит, смахивая слёзы. – У нас в комнате большой стол стоял под окном. А на нем – блюдо с вареным мясом. Дверь в другую комнату была открыта. Там стояла большая кровать и были куклы – сестры и мои. Запомнила почему-то, как искала свою любимую куклу. На ней было платье вишневого цвета, а у куклы сестры – в горошек. Не нашла, расстроилась… Потом помню, что мы сидели трое суток в больничном бомбоубежище. А когда выходили, уже лег снег: мама несла маленького брата в одеяльце на руках, меня она везла на санках, а старшая сестра шла рядом. И ещё помню, когда пришли немцы, они сожгли очень красивый парк, по которому любила гулять моя сестра».

Отца троих детей на войну не взяли. Так как он был машинистом паровоза, ему дали бронь. Когда пришли фашисты, как и всех мужчин, его угнали в Чудово (Мга) на рытье окопов, а мама с тремя детьми осталась одна:

«Мы с сестрой ходили просить милостыню по домам. К тому времени таких как мы, было уже много. Люди, которые открывали дверь, давали нам, голодным, очистки от варёных овощей. Зимой начались обстрелы и бомбежки. Было очень много беженцев: старики, женщины с детьми. По дорогам лежали замерзшие трупы...»

Путь пленников

Как-то папа с мамой, сестрой и братом ушли, а Валентину оставили с бабушкой:

«Пришли эсэсовцы, и велели нам собираться. Тогда людей угоняли в немецкий город – кажется, Старгард (вероятно, речь идёт о немецком городе Старгарде, а по-старому, Штацгарде, который решением Потсдамской конференции (1945) разрушенный на три четверти бомбардировками город включён в состав Польши. Немецкое население было после этого депортировано, – Прим. автора). Хорошо помню пожилого мужчину, который был сильно не в себе – помешался. Оказалось, пока он справлял нужду, эшелон в котором старик ехал, ушел, а он – бедняга, остался. Никто не хотел с ним иметь дела. Он бродил вдоль вагонов и заглядывал людям в глаза – несмотря на свои беды, люди старика жалели, и только отец позвал его с собой – выдавал за нашего дедушку, и в Штацгарде он с нами был. А куда потом делся, не помню – наверно умер… Помню, что немцы везли нас, то на открытых платформах, на которых стояли танки, то на закрытых, где лежала солома. Набивали полный вагон людей, ни прилечь, ни присесть, – говорит о том, что тогда пережили, Валентина Алексеевна. – Когда уже были в лагере, помню, как снаряд разорвался – попал в соседний барак, когда мы дети были одни. Страшно. Жались друг к другу, те, что помладше, плакали, как будто это могло спасти... А тут появились родители: никаких вещей – узлов брать не стали. Нас – в охапку, и куда то опять повели. Всё вокруг горело. Помню, как одна женщина сильно кричала, рвала на себе волосы – у неё ребенок погиб... Потом мы шли по дороге, на деревьях видели повешенных. Руки у них черные, а на груди доски с надписью: «Предатель»…».

Мучения и смерть

Следующим в истории их пленения стал город Вангерин на польско-германской границе. Там был так называемый фильтрационный лагерь:

«Мне кажется, тогда заканчивался 1942 год. Страшно: длинный как кишка земляной подвал с нарами. Там заболел и умер брат. Мама выносила его из подвала в байковом одеяльце на возвышенность, а мы шли рядом. С этой возвышенности сбрасывали всех, кто умер. Хоронить было нельзя», – когда Валентина Алексеевна вспоминала об этом, в её глазах стояли слёзы. – В лагерь постоянно приезжали люди, которые разбирали взрослых к себе на работы – на так называемые «маёнки». «А плачущих детей фашисты зверски наказывали, поэтому мы были молчаливыми: ни плакали, и почти не разговаривал. Помню, как сбежавших из лагеря ловили. Всех собирали в круг, укладывали беглеца на бревно голым и заставляли кого-то из пленных избивать его нагайкой не меньше, чем двадцать пять раз. Если исполнитель бил не усердно, и его, и беглеца забивали насмерть. Фашисты кричали, их собаки лаяли, и если кто-то из детей не выдерживал – начинал плакать, его тоже наказывали по-звериному, могли забить до смерти...»

Вспоминала она ещё, как за ними пришёл высокий человек в белых гетрах с кисточками, остроносых ботинках:

«Мы были еле живым товаром. А наши жизни не стоили ничего. Этот (мне кажется, зверь, а не человек), поселил нас в неотапливаемый сарай и всегда ходил с ружьём. Кроме нас, у него работала полячка тетя Фима с сыном Здисиком. А ещё на маёнке жили и французы. Нам не позволялось есть даже павшие яблоки… И в лагере, и у «хозяина» нас избивали, травили собаками. Жили мы впроголодь, в холоде, какие-то жуткие колодки вместо обуви нам выдали одни на двоих на три года. Помню, отца сильно избил вилами местный надзиратель-поляк, а спас его пленный француз…»

Освобождение и День Победы

«К концу войны, когда наши стали наступать, немцы нас посадили в эшелон и мы куда-то поехали. Где вышли из вагона, не помню. Нам дали необъезженную лошадь с повозкой, и лошадь понесла. Вся семья побилась, сестра очень сильно. Наши солдаты повезли ее в больницу. Потом только узнали, что это был день Победы. Мне тогда шёл десятый год, сестре – тринадцатый… Слава Богу, вернулись домой. Мою первую учительницу звали Зинаида Петровна Успехова. Кому было от 7 до 9 лет отправили в один класс, а тех, кто старше – в другой. Когда сели за парту, не верилось, что мытарствам – конец. Действительно, и после войны мы продолжали терпеть ужасы, но только – моральные. Детей, которые были в концлагерях, в пионерские лагеря еще принимали, а в комсомол – нет»…
Не пропустите

После войны они жили хозяйством: грядки, козы. Всегда ранний подъем.

Когда закончила школу, пошла на курсы медсестер запаса – поступить в медучилище не смогла, потому что с математикой у меня были проблемы. Потом училась в сварочном училище на Васильевском острове в Ленинграде. Практику проходила на 8-й ГЭС, и у неё все получалось.

Направляли их и на Дубровский завод в Кировск, и позже, уже дипломированных сварщиков пятого разряда, командировали в Апатиты, где работали на очень больших высотах. Но так сложилось, что по специальности потом работать не смогла. Закончила курсы машинописи при Доме офицеров на Литейном, и работала в Главном управлении автомобильного транспорта. Вышла замуж, родилась дочь Татьяна. Муж погиб в 27 лет…

В Исполкоме Кировска 20 лет прослужила машинисткой: ночью разбуди, могла печатать вслепую. Потом пенсия и внуки. Но прошлое не отпускало – бывало, во сне видела близких – умершего в концлагере братика и сестру, не выпускавшую подол матери…

Евгения Дылева

Фото: Online47